Гулящая


1 2 3

Авдотья выронила карандаш, подперла рукою подбородок и задумалась. На ее бледном, изнуренном лице отразились все беды, пережитые за последние два года, с той поры, когда муж Хирисон перестал писать из Америки и, как передавали, сошелся там с какой-то женщиной. Из запавших глаз Авдотьи по бескровным щекам катились крупные, как бусы, слезы; они сливались в струйки и орошали теплой чистой влагой ее платьишко.

Алеська, худенькая восьмилетняя девочка, обиженной сиротинкой сидела напротив матери, неотрывно следила за нею, готовая вот-вот расплакаться.

—   Перестань, доченька моя, не надо, любушка. Сходи лучше, родненькая, погляди, где наши Семочка с Евкой. Пойди, котик мой!

Но Алеся не отходила от матери, боясь оставить ее одну.

—   Ах, ах, что мне ему еще написать?— спросила у себя Авдотья, глядя на дочурку.

Алеська шевельнула плечиками и подсказала:

—   Напиши, маманька, что он наш мучитель, губитель наш.

Авдотья горестно усмехнулась, словно бы соглашаясь с дочерью, и дрожащей рукой вывела на грязном листке бумаги крупными кривыми буквами продиктованные Алесей слова; написала их, поглядела на бумагу, подумала немного и поднялась с места.

—   Что, или уже все написала, мама? —спросила Алеська.

—   Нет, дочурка, еще не все, это я так... — ответила Авдотья.

В это время раздался стук в дверь. Женщина поспешно схватила недописанное письмо, сунула его за. пазуху, отвернулась от стола и стала ждать.

В хату вошла Паруля, Авдотьина мать, старенькая, сморщенная, но все еще подвижная бабка.

—   Добрый вечер, дочка! — поздоровалась она.

—   Добрый вечер, — ответила Авдотья, подавая скамеечку. — Присядьте, ведь устали: путь-то сюда не близкий!             

—   Да, да, дочка, очень устала! Знамо дело, старость не радость, — охая и кряхтя, проговорила Паруля.

Она в изнеможении опустилась на скамейку, глубоко вздохнула.

—   Ну, чего хорошего слыхать у тебя, Авдотья? Неровен час, от Хирисона нет ли чего?


1 2 3