Дойдем, сынок


1 2 3

Михалка с жадностью принялся за еду. Маланка жевала нехотя, раздумывая: «Какие хлеба! Большой урожай в этом году! Нивы и нивы — без конца! Спокойная, склонившаяся под тяжестью зерна рожь радует взгляд. А там уж, вишь, и жатва началась... Жнут и распевают... А вечером пойдут домой, счастливые, довольные урожаем... А я? Что я буду нынче жать?»

Маланка перестала есть; на глазах ее заблестели слезы.

«Нашу полоску сожнут проклятые паны... Сожнут или выжгут, вытопчут... Да и не только полоску загубят, а весь дом прахом пойдет, спалят да еще, чего доброго, над стариками надругаются».

—   Эх, подлюги, что им надо в нашем крае? Последние слова она произнесла вслух.

Михалка, до тех пор занятый едой, быстро повернулся к матери и спросил:

—   Мама, что ты говоришь?

—   Наше поле, сынок, с таким же вот густым житом выжнут польские паны, выжнут и заберут себе хлеб. Уж не придется тебе, любый, ходить с отцом на молотьбу.

У Маланки проступили слезы.

—   А где ж наш татка, мама?

—   В Красной Армии, сынок.

—   Что он там делает?

—   Воюет с панами, сынок. Гонит их, разбойников, с нашей сторонки, не пускает их сюда, за нами.

—   А может, он уже дома?

—   Нет, милый, он не вернется домой, покуда не прогонит панов. Паны загородили дорогу домой —надо сломать их загородку.

—   А куда же мы идем?

—   Мы на чужбину идем, сынок, искать себе на время приюта.

Михалка, должно быть, удовольствовался ответом матери; он успокоился и занялся цветами, которые так и заглядывали в глаза со всех сторон.

Умолкла и Маланка; умолкла и, забыв о хлебе в руках и о голоде, который заставил достать этот хлеб из мешка, снова погрузилась в думы, что так глубоко завладели всем ее существом. Одно за другим цепью возникают воспоминания: налет поляков на местечко, треск выстрелов, грохот пушек, зарево пожаров, общий переполох. Затем уход коммунистов и злобное удовлетворение, радость богатеев хозяйчиков... Отчетливая, точно наяву, встает перед Маланкой картина: спускается темная дождливая ночь, гудит за окнами сердитый ветер, бьют по стеклам ветвями березы. Она, Маланка, сидит  у стола и, вся поглощенная своим занятием, пишет письмо милому мужу Нечипору, что воюет на фронте с панами. Старики родители спят, спит и ее Михалка. Тишина в доме. Перо выводит на бумаге неровные строчки. Слова льются, льются, льются — нет им конца, нет удержу. Малайку охватило жаркое волнение, оно сладким туманом пронизало все ее существо... Она замечталась, медленней водит пером по бумаге, взор жадно тянется вправо, в угол, где встречает родное лицо Нечипора... Маланка даже чувствует теплое дыхание его уст... Она вся дрожит, но, как завороженная, не может шевельнуть даже пальцем... Несколько долгих минут сидит Маланка в сладкой истоме. Потом не выдерживает и, собравшись с силами, хочет подняться, но вдруг ее оглушает страшный звук. Женщина вздрагивает, как осиновый лист под резким порывом ветра... Звенят в окнах стекла... Сразу в воображении встают все ужасы панских расправ, о которых ей писал Нечипор. Расстрелы, плач матерей, кровь... Она оглядывается на окно и видит огромное зарево, все небо в огне. «Нет, я не останусь дома, нет! Не дамся на поношение панам. Убегу, убегу с моим Михалкой. Убегу! Мне несдобровать, когда придут паны...» Она сообщает родителям о своем решении и тут же будит ребенка. Родители начинают уговаривать ее, плакать, не понимая, что гонит их Маланку. «Останься, доченька», — молит мать. «Куда ты с ребенком?» — выговаривает отец. Но она не слушает, поспешно подымает Михалку, одевает его и, захватив мешок, припасенный на всякий случай, бросается из дому во мрак ночи. На улице ее подхватывает волна беглецов и, как щепку, несет с собой... Куда? Где им суждено пристать?


1 2 3