Месть


1 2 3 4 5 6 7 8

В том, что Игнась Вила вечером перед покровом будет дома, знало не больше трех человек: Алесь Цапа, который всегда писал к нему письма от родителей. Трофим Зацирка. член пулявской организации «Искра», и Фейга Шамес из местного отделения «Бунда». Желание заехать домой после долгих лет нелегальной жизни вполне понятно. Тут уже затронуты вечные живые струны родственных связей. Три года упорного длительного труда среди рабочих и солдат, полицейские преследования вконец измотали Игнасю нервы, расстроили его здоровье и силы. А положение что ни день, то хуже: месяца четыре назад возникла было надежда на восстание солдат в связи с разгоном Думы, но потом все замерло. Власти опомнились, собрались с силами и постепенно начали вгонять клин в побежденную революцию. Как затухающее пепелище, угасал революционный подъем: недавний пыл у солдат остыл, рабочие — без поддержки крестьян — остались одни. На все, как туча на светлую, лазурь, набрасывала свою мрачную тень реакция. Интеллигенция, всего лишь год назад горевшая огнем мести, затихла, попятилась... Повеяло тоской. Местечко, хотя и промышленное, насчитывавшее с три сотни кожевенников да столько же ткачей, застоялось, как болото... Видно было, что дело, потребовавшее столько энергии, приняло иной оборот. Людей словно вышибло из колеи, обескуражило.   Душу придавили какая-то тяжесть я усталость. В письмах к Трофиму и Фейге Игнась не однажды жаловался на изменившиеся условия работы, писал о своем настроении и сообщал, что проведает дом, родителей, чтобы там, поговорив с товарищами, подумать об Америке. Как же иначе? Бороться — руки связаны, силы парализованы. Может, и негоже убегать с поля битвы, по разве он один принужден к этому? Десятки его товарищей покинули край бесправия и подались в Америку. Многим даже и не угрожало то, что ему. Возненавидели царское насилие и уехали. А ему ведь грозит петля или по меньшей мере десятилетняя каторга. Свежие следы побега из острога... Публикация в газетах... Всего пять месяцев назад...

И Трофим и тем более Фейга разделяли сомнения Игнася: отвечая на его письма, и сами советовали подумать об Америке. В этих строках Игнась обретал опору и оправдание. «Еду, что поделаешь», — решил он после долгих раздумий. И, разумеется, через свое местечко. Столько связано с ним! И родные места, н школа, и мастерская, и друзья-товарищи! Все же десять лет, как умел, боролся в Пулявках. Вначале только пел песни имеете со старшими товарищами, потом, случалось, пробирался в леса на тайные сходки, потом записался в кружок искровцев, а затем стал членом организации. В пятом году произнес несколько речей перед жителями местечка и крестьянами ближайших деревень. Все с охотой слушали его, все считали своим человеком, защищали не раз у станового, когда тот придирался к его старым родителям.

Что может случиться, если, нарушить немного конспирацию? Ну, увидит Пилип, увидит Тамаш — утаят, скроют, замолчат... Разумеется, лучше, если бы никто не заметил. Только на всякое надо рассчитывать.

Игнась предупреждал в письмах родителей, чтобы они молчали. Он просил брата Хрызя, чтобы тот от себя напоминал об этом старикам. Эти предосторожности возымели действие. Родители, старики Вилы, только "ромеж себя делились радостью и мыслями об Игнате. Правда, порывались хоть кому-нибудь рассказать о сыне — разве удержишь в . утешенном сердце такую овость?  Грудь  готова  разорваться  от  нахлынувших чувств... Как-никак столько времени не видались, столько страшных часов пережили родители в думах о нем! Обнаженные по локоть, с синими жилами, натянутыми как струны, исхудалые руки Микнты дрожали от волнения, перебрасывая челнок то вправо, то влево. Сгорбленная спина, сорок лет гнувшаяся над канавами в болотах Полесья, а пятьдесят зим крючившаяся над мешочной дерюгой для подрядчика, ныла от острых колик. Как дым из трубки, в которой по двадцать раз в день меняют табак, неслись мысли то в Минск, то в Белосток, то еще куда-нибудь, где ступала нога Игнася. Часто-часто, когда труднее становилось сыну, катились по канавкам-морщинам воскового лица Микиты тяжелые горошины-слезы... А мать, Аксенья, — может, самая жалостливая изо, всех матерей, — любя Игнася более других своих детей» всегда была душою с сыном. Долгими летними днями мотыжа чужие огороды, а зимой ссучивая двадцать пят прядей по двадцать ниток суровой тальки из покупног льна за десятку штука, Аксенья поливала слезами рассаду и кудель, выплакивая глаза по сыну.

А тут наконец он явится к ним. Пускай хоть на ми нутку, как летучая звездочка, только промелькнет, — пу екай себе промелькнет, но ведь осветит своими глазам, их старые лица, тронет словом истомившиеся сердца. Старикам не хотелось думать, что их радость — только для них. Старикам не верилось, что за стенами и хаты — чужой мир. И никак не могли они допусти чтобы кто-то нарушил их праздник.


1 2 3 4 5 6 7 8