Зеленый шум


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Яков оглядел четырех мужчин и словно связал их своим взглядом в одно целое.

На лицах цвета ржавой земли, носивших следы упорного труда, светилось единое молодое желание вступить на новый путь.

Ни один из них не сомневался в преимуществе коллективной жизни перед ее старым, закоренелым укладом, и ни один не спрашивал себя, как посмотрят на них другие.

—   Начинаем?

—   Начинаем!

Это были клятва и порука.

Яков проводил мужиков из хаты в середине ночи, когда на востоке уже занималась заря...

В палисаднике шелестели капли дождя. Из подслеповатого оконца, перекрещенного железными прутьями, тянуло теплою влагой. Под порогом сенничноД двери клохтали куры.

«Который час?»

Сумеречный свет говорил об утре, но в доме было тихо.

«Родители в поле?»

Яков перевернулся на другой бок и задремал. Вчерашний вечер, проведенный в беседе с мужиками, продолжался в сновидениях. Совхозы, колхозы, десятки и сотни людей, грохот тракторов и звон гонгов, песни девчат, просторные постройки дворов и общие хранилища припасов. А где он? На духовитом стогу сена в совхозном дворе. Отец разгружает воз. Женщины ушли на прополку льна. Лен зеленый, усатый, точно разостланный ковер... Огороды с молодой, хрупкой рассадой. Черные от поливки ямки.

«А что за крики?»

Яков проснулся. Острый край деревянной кровати и решетчатое окошко. На огородах — гомон, ругань. «Не иначе — мать».

Он поднялся, набросил на плечи фуфайку и высунул в дверь голову.

Прояснившийся день ослепил глаза, Яков протер их рукавом сорочки.

В чем дело? Имя его поносит какая-то крикунья. Яков дошел до перелаза в огород.

Ага, Адасиха! Понятно — не кто другой. И тот же горластый крик и памятные грязные слова ругани. И все про одно: как в прошлом, как в позапрошлом году, как пять лет назад, так и теперь.

— Не дождешься... Все продадим; скорее спалим, чем ты попользуешься, голь перекатная. Завидуешь? Накось выкуси, руки коротки. Не нам, да все ж и не вам... Ра-а-ада-а! Сын приволокся из города, так нету меры. Коммунисты! Погоди, этак не фанаберься... «Владетели! Кулаки!» Чтоб тебе чирья с кулак на шею сели. Из году в год работали, горевали, а теперь хозяин нашелся — Плот. Ишь ты! «Кулаки!»

Мать Якова спокойно отвечала:

—    Хватит, хватит, голубушка, кочевряжиться. До-вольно-о! И гуменышки, и амбарчики, и кубышки, и сундучки — все проверится. Развернем штуки полотна и опорожним горшки с маслом... И гумна и огороды — все перекроим, перепашем общими плугами вот этак, во, поперек! Кончился Папелкин праздник. Коммунистом попрекаешь? Словно это позор! Я им горжусь...

«Неужели до сих пор они не выговорились? — подумал Яков и покачал головой. — Не выговорились и не выговорятся до тех пор, пока революция не переменит их взаимоотношений. Работал когда-то у хозяина — ругани не обобраться. Его интересы — не мои интересы. Выгода ему — потеря мне, и наоборот. А сейчас иное. И директору фабрики и рабочему — одно. Нас триста человек, а никакой разницы. Общая цель. Больше сделаем, лучше сделаем — всем лучше. Да не только всем, кто на фабрике, а и всем, кто в Советском Союзе. Потому что наша фабрика — это частичка советского производства, общего накопления народного богатства...»


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40