Зеленый шум


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40

Дело землеустройства подчинило себе помыслы и настроения N булавковцев, сняло с повестки дня все остальные вопросы. Оно определяло будничную и праздничную жизнь каждого хозяина и каждой хозяйки. Его обсуждали за работой, во время отдыха, в семье и на улице, вдвоем и всем обществом. Вековечный облик узких полосок трехполки ждал перемен. Неотступные планы, догадки и намерения требовали быстрейшего решения.

Дело землеустройства обещало новую, но пока еще непонятную жизнь. Толстые пласты закоренелой старины, как липкая грязь, цеплялись, удерживали нерешительных на месте под угрозой страха. Из старой формы землепользования торчали остатки жесткого и колючего прошлого. Еще набегали тени бесконечных ссор, неприкрытой нищеты. Скелетами ныглядели мелкие коровки, тощие свиньи. Деревянные миски с сухими, заплесневелыми корками хлеба, нечищенная картошка. Мысли, как подстреленные птицы... Плесень, разрушение, косность.

Но хватит!

Решительный разрыв со старым, многовековым бытом волновал крестьянские сердца. Они проникались новыми настроениями, чувствами. Исподволь, но что ни день, что ни час, все ближе проглядывалась трепетная новь. Кто-то ее рассыпал полными пригоршнями по широким просторам полей, по узким дорогам и межникам. Говорливый ветерок переносил ее над вершинами деревьев, над нивами зеленеющей ржи, над колыханием лугового мятлика. С утренним солнцем, с неопавшей росой поднималась она с заветных тайников и белыми облачками плавала над постарелыми хатами тесных деревень. На глазах росла, пышнела и влекла к себе крестьян. Чуткий, как колос на ветру, слух хлеборобов ловил самые тихие перешептывания, вести и намеки. В шелесте газет, в шагах письмоносца, в скрипе незнакомой подводы чуялись веяния новой жизни, нового творчества, новой яви. От двора ко двору, из села в село, вырастая и изменяясь, передавались вести о первом опыте колхозов, об их успехах и планах. Неслыханные слова, необычные понятия выливались в ощутимую действительность.

Грузовики, тракторы, комбайны...

Большаками и проселками, по которым до сих пор брели медлительные лошади, загудело, загрохотало, засвистело.

Перестройка!

Полное, всестороннее, решительное изменение обычаев, уклада, быта. Коллективизация!

—   Пойдем, Юстын!

Лохматая голова Миколая мелькнула в окне и исчезла.

Юстын перестал есть, положил ложку на огрызок хлеба и вышел на улицу.

Растянувшись более чем на версту, по двое, группами, одни быстрее, другие медленнее тянулись в сторону церкви крестьяне. В лучах яркого солнца белели посконные рубахи и лохматились на ветру волосы. Ручьем переливался озабоченный, беспокойный говор —про землю!

—    Надо устраиваться по-новому.

—    Надо, надо, надо!

Уже известно, решено, непреложно, как жизнь, как ее поступь.

—   Любопытно, что окружные скажут?

—   Что бы ни говорили, поворачивай к коллективу. Мой Яков проходу мне не дает—иди, отец, да иди...

Юстын вопросительно поглядел на Миколая.

—   Он прав. Только так. Миколай обернулся.

—   Вон спешат все: и Пасьвичи, и Папелка, и... Как по тревоге.

—   Припекло.

—   Его за Тамаша еще допекут. И надо же! На партийца нападать среди бела дня.

—   Паскуда! Послушаем, что он запоет...


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40